48
МАНОН ЛЕСКО
И вот после того, как он вполне убедился в глупости и ослином уп-
рямстве приора, он стал угождать ему очень просто: называя белое черным,
а черное - белым.
Лихтенберг.
В пояснении к русским письмам неукоснительно предписывалось ни в коем
случае не перечить явным образом особе, которой ты пишешь, а также ни
под каким видом не уклоняться от постоянного благоговейного восхищения;
все письма неизменно исходили из этой основной предпосылки.
Как-то раз вечером в Опере, сидя в ложе г-жи де Фервак, Жюльен пре-
возносил до небес балет "Манон Леско". Единственным основанием для по-
добных похвал было то, что сам он находил его ничтожным.
Маршальша заметила, что этот балет гораздо слабее романа аббата Пре-
во.
"Вот как! - подумал Жюльен, удивленный и заинтересованный. - Особа
столь высокой добродетели - и хвалит какой-то роман?" Г-жа де Фервак
считала своей обязанностью по меньшей мере два-три раза в неделю обруши-
ваться с уничтожающим презрением на этих писак, которые своими мерзкими
сочинениями развращают молодежь, столь легко поддающуюся, увы, пагубным
заблуждениям страстей.
- Среди подобного рода безнравственных, опасных сочинений, - продол-
жала маршальша, - "Манон Леско" занимает, как говорят, одно из первых
мест. Заблуждения, а также заслуженные страдания глубоко порочного серд-
ца описаны там, говорят, с большой правдивостью и проникновением, что,
впрочем, не помешало вашему Бонапарту на острове святой Елены сказать,
что этот роман написан для лакеев.
Эти слова вывели Жюльена из душевного оцепенения. "Меня хотели погу-
бить в глазах маршальши; ей рассказали о моем увлечении Наполеоном. И
это так задело ее, что она не могла устоять перед соблазном дать мне это
почувствовать". Это открытие занимало его весь вечер, и он заметно ожи-
вился. Когда он расставался с маршальшей в вестибюле Оперы, она сказала
ему:
- Запомните, сударь, кто любит меня, не должен любить Бонапарта. Мож-
но, самое большее, признавать его, как некую необходимость, ниспосланную
провидением. К тому же этот человек отнюдь не отличался душевной тон-
костью, он был неспособен ценить великие произведения искусства.
"Кто любит меня! - повторял Жюльен. - Это или ровно ничего не значит,
или значит все. Вот тайны языка, непостижимые для нас, бедных провинциа-
лов". И, переписывая необъятное письмо, предназначавшееся для маршальши,
он без конца вспоминал о г-же де Реналь.
- Как могло случиться, - сказала ему г-жа де Фервак на другой день
таким равнодушным тоном, что он показался ему явно неестественным, - что
вы говорите мне о - Лондоне и Ричмонде в письме, которое вы написали,
как мне кажется, вчера вечером, после того, как вернулись из Оперы?
Жюльен пришел в крайнее замешательство: он переписывал строка за
строкой, ничуть не вникая в то, что он пишет, и, по-видимому, не обратил
внимания, что следует переменить слова Лондон и Ричмонд, которые встре-
чались в оригинале, на Париж и Сен-Клу. Он попытался что-то сказать, на-
чал было одну фразу, потом другую, но никак не мог довести их до конца:
его душил смех. Наконец он кое-как выпутался, придумал следующее объяс-
нение: "Увлеченная возвышенными размышлениями о непостижимых идеалах ду-
ши человеческой, моя душа, когда я писал вам, легко могла впасть в за-
бывчивость".
"Я произвел впечатление, - решил он, - На сегодняшний вечер я могу
избавить себя от этой скучищи". И он чуть ли не бегом бросился из особ-
няка де Фервак. Поздно вечером, достав оригинал письма, которое он спи-
сывал накануне, он сразу нашел то роковое место, где молодой русский
упоминал о Лондоне и Ричмонде. Жюльен страшно удивился, обнаружив, что
это чуть ли не любовное письмо.
И вот этот-то контраст между кажущейся непринужденностью его разгово-
ра и необычайной, чуть ли не апокалиптической глубиной его писем и зас-
тавил г-жу де Фервак обратить на него внимание. Маршальшу особенно пле-
няли его бесконечно длинные фразы: не то что этот скачущий слог, на ко-
торый завел моду Вольтер, этот безнравственнейший человек! И хотя герой
наш прилагал все старания, чтобы совершенно изгнать из своих разговоров
всякие признаки здравого смысла, все же в них оставался легкий душок ан-
тимонархизма и безбожия, и это не ускользало от маршальши де Фервак. Ок-
руженная людьми в высшей степени нравственными, но которые обычно за це-
лый вечер неспособны были произнести ни одного живого слова, эта дама
была весьма восприимчива ко всему, что отличалось некоторой новизной,
хоть и считала своим долгом возмущаться этим. Она называла этот порок
печатью легкомысленного века...
Но посещать такие гостиные можно, только если вы хотите чего-то до-
биться. Скука лишенного всякого интереса существования, которое вел
Жюльен, разумеется, понятна читателю. Это словно оголенные степи в нашем
с вами путешествии.
Все это время, которое Жюльен тратил на свою затею с де Фервак, м-ль
де Ла-Моль приходилось делать над собой немалые усилия, чтобы не думать
о нем. В душе ее происходила ожесточенная борьба: иногда она гордо уве-
ряла себя, что презирает этого ничтожного человека, но разговор его не-
вольно пленял ее. Больше всего ее изумляло его непостижимое притворство:
во всем, что он говорил маршальше, не было ни единого слова правды, все
это был сплошной обман или по крайней мере чудовищное искажение его об-
раза мыслей, который Матильда прекрасно знала чуть ли не по поводу любо-
го предмета. Этот макьявеллизм поражал ее. "Но как это глубоко продума-
но! - говорила она себе. - Какая разница по сравнению с этими надутыми
тупицами или заурядными плутами вроде господина Тамбо, который разгла-
гольствует на те же темы!"
И, тем не менее, у Жюльена бывали ужасные дни. Он словно отбывал не-
выносимо тягостную повинность, появляясь каждый день в гостиной мар-
шальши. Ему стоило таких усилий разыгрывать свою роль, что он иногда до-
ходил до полного изнеможения. Как часто вечером, входя в громадный двор
особняка де Фервак, он призывал на помощь всю силу своей воли и рассуд-
ка, чтобы не впасть в полное отчаяние!
"Ведь не поддавался же я отчаянию в семинарии, - убеждал он себя, - а
какой ужас был у меня тогда впереди! Достиг бы я тогда успеха или нет, и
в этом и в другом случае я знал, что мне предстоит всю жизнь прожить в
самой презренной и гнусной среде. И вот следующей весной, всего через
каких-нибудь одиннадцать месяцев, я оказался, быть может, счастливейшим
человеком из всех моих сверстников".
Но сплошь и рядом все эти прекрасные рассуждения оказывались совер-
шенно бессильными пред лицом невыносимой действительности. Каждый день
за завтраком и за обедом он видел Матильду. Из многочисленных писем, ко-
торые ему диктовал г-н де Ла-Моль, он знал, что она вот-вот станет женой
г-на де Круазенуа. Этот приятный молодой человек уже стал появляться в
особняке де Ла-Моль по два раза в день, и ревнивое око покинутого любов-
ника следило за каждым его шагом.
Когда ему казалось, что м-ль де Ла-Моль относится благосклонно к сво-
ему нареченному, Жюльен, возвращаясь к себе в комнату, с нежностью пог-
лядывал на свои пистолеты.
"Ах! - восклицал он про себя. - Куда было бы умнее с моей стороны
снять метки с белья, забраться в какой-нибудь дальний лес в двадцати лье
от Парижа и прекратить это мерзостное существование! Там меня никто не
опознает, и недели две никто не будет и знать о моей смерти, а через две
недели кто обо мне вспомнит?"
Рассуждение весьма разумное, ничего не скажешь. Но на другой день он
случайно увидел локоток Матильды, мелькнувший между рукавом и длинной
перчаткой, и этого уж было достаточно: наш юный философ погружался в му-
чительнейшие воспоминания, которые, однако, привязывали его к жизни.
"Ну, хорошо! - говорил он себе. - Доведу до конца эту русскую политику.
Но чем все это кончится?
Что касается маршальши - ясно: после того как я перепишу все эти
пятьдесят три письма, больше я ей писать не буду.
Что же касается Матильды, кто знает: или эта невыносимая полутораме-
сячная комедия так ни к чему и не приведет, не заставит ее смягчиться,
или она принесет мне хоть краткий миг примирения. Боже великий! Да я ум-
ру от счастья!" И тут уж он не мог думать ни о чем.
Но когда, очнувшись от этого сладкого забытья, он снова принимался
рассуждать, он говорил себе: "Ну и что же из этого выйдет: один день
счастья, а потом опять начнутся все эти колкости, потому что все это
происходит оттого, что я не умею ей понравиться! И тогда уж мне больше
не на что будет надеяться, все для меня будет кончено раз и навсегда.
Как можно за что-либо поручиться при ее характере? Ах, вся беда в том,
что сам-то я не могу похвастаться никакими достоинствами. Нет у меня
этого изящества манер, и разговариваю я тяжело, скучно! Боже великий!
Ах, если бы я был не я!"
|
Главная 