50
ЛОЖА В КОМИЧЕСКОЙ ОПЕРЕ
As the blackest sky
Foretells the heaviest tempest
Don Juan, с LXXIII [33].
Во время этой бурной сцены Жюльен испытывал скорее чувство удивления,
чем радости. Оскорбительные возгласы Матильды убедили его в мудрости
русской политики. "Как можно меньше говорить, как можно меньше действо-
вать - только в этом мое спасение".
Он поднял Матильду и, не говоря ни слова, снова усадил ее на диван.
Мало-помалу сознание возвращалось к ней, по щекам ее катились слезы.
Стараясь как-нибудь овладеть собой, она взяла в руки письма г-жи де
Фервак и стала медленно распечатывать их одно за другим. Она вся пере-
дернулась, узнав почерк маршальши. Она переворачивала, не читая, эти ис-
писанные листки почтовой бумаги - в каждом письме было примерно по шесть
страниц.
- Ответьте мне, по крайней мере, - промолвила, наконец, Матильда умо-
ляющим голосом, но все еще не решаясь взглянуть на Жюльена. - Вы хорошо
знаете мою гордость: я избалована - в этом мое несчастье, пусть даже это
несчастье моего характера, я готова в этом сознаться. Так, значит, ваше
сердце принадлежит теперь госпоже де Фервак, она похитила его у меня?..
Но разве она ради вас пошла на все те жертвы, на которые меня увлекла
эта роковая любовь?
Жюльен отвечал угрюмым молчанием. "Какое у нее право, - думал он, -
требовать от меня такой нескромности, недостойной порядочного человека?"
Матильда попыталась прочесть исписанные листки, но слезы застилали ей
глаза, она ничего не могла разобрать.
Целый месяц она чувствовала себя невыразимо несчастной: но эта гордая
душа не позволяла себе сознаться в своих чувствах. Чистая случайность
довела ее до этого взрыва. Ревность и любовь нахлынули на нее и в одно
мгновение сокрушили ее гордость. Она сидела на диване совсем близко к
нему. Он видел ее волосы, ее шею, белую, как мрамор; и вдруг он забыл
все, что он себе внушал; он тихо обнял ее за талию и привлек к своей
груди.
Она медленно повернула к нему голову, и он изумился выражению безгра-
ничного горя в ее глазах, - как это было непохоже на их обычное выраже-
ние!
Жюльен почувствовал, что он вот-вот не выдержит; чудовищное насилие,
которому он себя подвергал, было свыше его сил.
"Скоро в этих глазах не останется ничего, кроме ледяного презрения, -
сказал он себе. - Я не должен поддаваться этому счастью, не должен пока-
зывать ей, л, что я ее люблю". А она между тем еле слышным, прерывающим-
ся голосом, тщетно пытаясь говорить связно, твердила ему, как горько она
раскаивается во всех своих выходках, на которые толкала ее несносная
гордость.
- У меня тоже есть гордость, - с усилием вымолвил Жюльен, и на лице
его изобразилась безграничная усталость.
Матильда порывисто обернулась к нему. Услышать его голос - это было
такое счастье, на которое она уже потеряла надежду. Как она теперь прок-
линала свою гордость, как ей хотелось совершить что-нибудь необычайное,
неслыханное, чтобы доказать ему, до какой степени она его обожает и как
она ненавистна самой себе!
- И, надо полагать, только благодаря этой гордости вы и удостоили ме-
ня на миг вашим вниманием, - продолжал Жюльен, - и нет сомнения, что
только моя стойкая твердость, подобающая мужчине, и заставляет вас сей-
час испытывать ко мне некоторое уважение. Я могу любить маршальшу...
Матильда вздрогнула; в глазах ее промелькнуло какое-то странное выра-
жение. Сейчас она услышит свой приговор. От Жюльена не ускользнуло ее
движение, он почувствовал, что мужество изменяет ему.
"Ах, боже мой! - думал он, прислушиваясь к пустым словам, которые
произносили его губы, как к какому-то постороннему шуму. - Если бы я мог
покрыть поцелуями эти бледные щеки, но только так, чтобы ты этого не по-
чувствовала!"
- Я могу любить маршальшу, - продолжал он, - а голос его все слабел,
так что его было еле слышно, - но, разумеется, у меня нет никаких су-
щественных доказательств того, что она интересуется мной.
Матильда поглядела на него; он выдержал этот взгляд, по крайней мере
он надеялся, что она ничего не смогла прочесть на его лице. Он чувство-
вал себя просто переполненным любовью, она словно нахлынула на него, за-
полнила до краев все самые сокровенные уголки его сердца. Никогда еще он
так не боготворил ее: в эту минуту он сам был почти таким же безумным,
как и Матильда. Если бы у нее только нашлось немножко мужества и хлад-
нокровия, чтобы вести себя обдуманно, он бросился бы к ее ногам и отрек-
ся от этой пустой комедии. Но, собрав последний остаток сил, он продол-
жал говорить. "Ах, Коразов, - мысленно восклицал он, - если бы вы были
здесь! Как важно мне было бы сейчас услышать от вас хоть одно слово,
чтобы знать, что мне делать дальше!" А губы его в это время произносили:
- Не будь у меня даже никаких чувств, одной признательности было бы
достаточно, чтобы я привязался к маршальше: она была так снисходительна
ко мне, она утешала меня, когда меня презирали. У меня есть основания не
слишком доверять некоторым проявлениям чувств, несомненно весьма лестным
для меня, но, по всей вероятности, столь же мимолетным.
- Ах, боже мой! - воскликнула Матильда.
- В самом деле, какое ручательство вы можете мне дать? - настойчиво и
решительно спросил ее Жюльен, вдруг словно откинув на миг всю свою дип-
ломатическую сдержанность. - Да и какое может быть ручательство, какой
бог может поручиться, что расположение ваше, которое вы готовы вернуть
мне сейчас, продлится более двух дней?
- Моя безграничная любовь и безграничное горе, если вы меня больше не
любите, - отвечала она, схватив его за руки и поворачиваясь к нему.
От этого порывистого движения ее пелерина чутьчуть откинулась, и
Жюльен увидел ее прелестные плечи. Ее слегка растрепавшиеся волосы воск-
ресили в нем сладостные воспоминания...
Он уже готов был сдаться. "Одно неосторожное слово, - подумал он, - и
опять наступит для меня бесконечная вереница дней беспросветного отчая-
ния. Госпожа де Реналь находила для себя разумные оправдания, когда пос-
тупала так, как ей диктовало сердце. А эта великосветская девица дает
волю своему сердцу только после того, как доводами рассудка докажет се-
бе, что ему следует дать волю".
Эта истина осенила его мгновенно, и в то же мгновение к нему верну-
лось мужество.
Он высвободил свои руки, которые Матильда так крепко сжимала в своих,
и с нарочитой почтительностью чуть-чуть отодвинулся от нее. Ему потребо-
валась на это вся сила, вся стойкость, на какую только способен человек.
Затем он собрал в одну пачку все письма г-жи де Фервак, разбросанные на
диване, и с преувеличенной учтивостью, столь жестокой в эту минуту, до-
бавил:
- Надеюсь, мадемуазель де Ла-Моль разрешит мне подумать обо всем
этом.
И он быстрыми шагами вышел из библиотеки; она долго слышала стук две-
рей, которые по мере того, как он удалялся, захлопывались за ним одна за
другой.
"Он даже ничуть не растрогался! Вот изверг, - подумала она. - Ах, что
я говорю - изверг! Он умный, предусмотрительный, он хороший, а я кругом
виновата так, что хуже и придумать нельзя".
Это настроение не покидало ее весь день. Матильда чувствовала себя
почти счастливой, ибо все существо ее было поглощено любовью; можно было
подумать, что эта душа никогда и не знала страданий гордости, да еще ка-
кой гордости!
Когда вечером в гостиной лакей доложил о г-же де Фервак, она в ужасе
содрогнулась: голос этого человека показался ей зловещим. Она была не в
состоянии встретиться с маршальшей и поспешно скрылась. У Жюльена было
мало оснований гордиться столь трудно доставшейся ему победой; он боялся
выдать себя взглядом и не обедал в особняке де Ла-Моль.
Его любовь, его радость возрастали с неудержимой силой по мере того,
как отдалялся момент его поединка с Матильдой; он уже готов был ругать
себя. "Как мог я устоять против нее? - говорил он себе. - А если она
совсем меня разлюбит? В этой надменной душе в один миг может произойти
переворот, а я, надо сознаться, обращался с ней просто чудовищно".
Вечером он вспомнил, что ему непременно надо появиться в ложе г-жи де
Фервак в Комической опере. Она даже прислала ему особое приглашение. Ма-
тильда, конечно, будет осведомлена, был он там или позволил себе такую
невежливость и не явился. Но как ни очевидны были эти доводы, когда нас-
тал вечер, он чувствовал себя не в состоянии показаться на людях. При-
дется разговаривать, а это значит наполовину растерять свою радость.
Пробило десять; надо было во что бы то ни стало ехать.
На его счастье, когда он пришел, ложа г-жи де Фервак была полна дама-
ми; его оттеснили к самой двери, и там он совсем скрылся под целой тучей
шляпок. Это обстоятельство спасло его, иначе он оказался бы в неловком
положении: божественные звуки, в которых изливается отчаяние Каролины в
"Тайном браке", вызвали у него слезы. Г-жа де Фервак их заметила. Это
было так непохоже на обычное выражение мужественной твердости, присущее
его лицу, что даже душа этой великосветской дамы, давно пресыщенная вся-
кими острыми ощущениями, которые выпадают на долю болезненно самолюбивой
выскочки, была тронута. То немногое, что еще сохранилось в ней от женс-
кой сердечности, заставило ее заговорить с ним. Ей хотелось насладиться
звуком его голоса в эту минуту.
- Видели вы госпожу и мадемуазель де Ла-Моль? - спросила она его. -
Они в третьем ярусе.
Жюльен в ту же секунду заглянул в зал и, довольно невежливо облоко-
тившись на барьер ложи, увидел Матильду: в глазах у нее блестели слезы.
"А ведь сегодня - не их оперный день, - подумал Жюльен. - Какое усер-
дие!"
Матильда уговорила свою мать поехать в Комическую оперу, несмотря на
то, что ложа в третьем ярусе, которую поспешила им предложить одна из
угодливых знакомых, постоянно бывавшая в их доме, совсем не подходила
для дам их положения. Ей хотелось узнать, будет ли Жюльен в этот вечер у
маршальши или нет.
|
Главная 